Прагматик. 

Оставьте комментарий

16.11.2016 от Roshel Qasob

1961

В ноябре вечереет рано. Солнце опускается за горизонт и наступают сумерки, в которых желтые опавшие листья кажутся серыми, дома кажутся серыми, люди, идущие по этим листьям к этим домам, кажутся серыми. По этой серой улице шла женщина. При свете дня она была воплощением черного, черные волосы, седые пряди только подчеркивали их черноту,  черные глаза, смуглая кожа, и почти черный шрам, растянувшийся от глаза к щеке. Но сейчас она тоже была серой, как и всё вокруг. Шляпка с вуалью делали её не загадочной, а еще более серой, сливающейся с дымкой тумана, опустившегося на город. Она остановилась, вглядываясь в номера на домах, затем стала отсчитывать взглядом сколько еще домов ей нужно пройти, чтобы попасть по нужному адресу. Наконец, нужный домик предстал перед ней и она взошла на крыльцо. После её звонка в прихожей зажегся свет и дверь отворилась. 

  — Здравствуйте,  чем могу служить? — спросил её открывший мужчина. Ему было под шестьдесят, на вид клерк на пенсии, что в некотором смысле вполне соответствовало действительности. 

  — Господин Шнайдер? — Спросила она скучным, как у почтальона или социального работника, голосом.

  — Да.

  — Я к Вам по поводу Вашего объявления о продаже автомобиля. 

  — О, конечно, проходите.

Она вошла, он предложил ей чашечку кофе, перед тем как пройти в гараж, женщина согласилась.

  — Присаживайтесь,  госпожа…

  — Гурвиц, — ответила она, присаживаясь и открывая старую потертую сумочку. — Штерна Гурвиц.

Шнайдер кивнул, произнес «приятно познакомиться» и пошел готовить кофе. Через пару минут он уже вернулся с двумя чашками, присел за столик напротив и поднёс свой кофе к губам. В этот момент он заметил, что его гостья не притрагивается к чашке, которую он подал, вместо этого, она сжимает в руках «Вальтер». Дуло, с которого почти сошло воронение, обнажая сталь, было направлено на его голову.

  — Вы из Польши или из Белоруссии? — голос хозяина был спокойным, хотя и слегка  напряженным.

  — Я родилась в Польше, но в тридцать девятом эта часть Польши оказалась  Белоруссией.

 Он понимающе кивнул. 

  — Ну и какой смысл в Вашем приходе ко мне?

  — Вы ведь даже не помните меня? Нас было много, а Вы один, так?

  — Разумеется.

1943
Берту ввели в избу, в которой на время расследования разместилась айнзацгруппа. Её швырнули на табурет перед другим таким же простым деревенским табуретом, на котором сидел мужчина в форме офицера СС. 

  — Здравствуйте, — скучным голосом поздоровался он. — Меня зовут Отто Шнайдер. Я представляю здесь СД. Вы знаете, что такое СД? 

Берта кивнула. Офицер говорил по-немецки, иногда вставляя русские слова. Она понимала его, немецкий похож на идиш, так что он ей легко давался в школе. Русский ей давался не намного сложнее, он похож и на польский и белорусский, которые она тоже знала с детства. 

  — Как Вас зовут? — Продолжил Шнайдер, удовлетворившись тем, что не нужно прибегать к услугам переводчика. Девушка молчала. — Зря молчите, это формальность. Чтобы Вас расстрелять мне не нужно Ваше имя. 

Но девушка продолжала молчать. Шнайдер встал, обошел её сзади, наклонился к ней и, понизив голос, продолжил.

  — А говорить Вам придётся, милая барышня. Я не садист, я просто привык достигать поставленных целей. Если для этого мне придётся Вас пытать, я это сделаю. Нет,  не сам. Для начала я позову сюда двух литовцев и они Вас изнасилуют, — произнося эти слова он схватился за ворот платья обеими руками и рывком порвал его до середины спины. Спина обнажилась и он заметил легкий, но темный, а потому заметный пушок, покрывающий её до лопаток. Шнайдер поморщился. Для него это было признаком «обезьянности». Впрочем, чего ждать от еврейки. — Потом, когда Вы будете мало чего соображать, придёт Фишер, наш специалист по допросам. Для начала он просто изобьёт Вас, а дальше всё зависит от его фантазии. Он может вырвать Вам зубы, может загнать иглы под ногти, может подвесить на дыбу, может прижечь раскаленной кочергой. 

Он рывком развернул её к себе, так, что она чуть не уткнулась ему в грудь лицом. Поднял пальцами её подбородок, чтобы она смотрела ему в глаза. Она была некрасива. Ассиметричное лицо. Глаза расположены один выше другого, или так кажется из-за бровей, к тому же черные, как у ведьмы. Нос, как из учебника расологии, загнутый вниз шестеркой. Губы не тонкие, наоборот, но не пухлые, а какие-то  сплюснутые. Выдающиеся скулы. Ничего бликого к классическим канонам красоты. И тем не менее, что-то в ней было такое, отметил он, что притягивало и вызывало желание. Он стряхнул с себя это наваждение (и вправду ведьма?) и заговорил в полный голос, четко и властно:

  — Всё равно Вы мне расскажете даже то, о чём я не прошу. Стоит ли сопротивляться?

Она ухватилась обеими руками за платье у своей шеи, стараясь не дать ему сползти вниз, и снова попыталась опустить глаза. Офицер прошёл к своему табурету и сел.

  — Итак, как Вас зовут? — он знал, что скорее всего она солжёт сейчас, главное было заставить её говорить хоть что-то. Она попалась на эту удочку.

  — Ганна Мазур, — назвалась она первым попавшимся именем, которое подходило и для еврейки и для польки.

  — Вы лжете, но это не важно. Для меня нет разницы под каким именем Вас расстрелять. У Вас есть выбор. Еще раз повторяю, только один выбор, рассказать мне всё, что знаете и отправиться в лагерь живой или же всё равно всё мне рассказать, но после пыток и быть расстреляной. Впрочем, нет, Вас повесят. 

Лампа коптила, выедая глаза. Но он прекрасно видел как её глаза наполнились ужасом. В голове гауптштурмфюрера промелькнула мелодия русского романса «Otschi tschornyje». Он внутренне улыбнулся и почти весело сказал:

  — Вам будет больно и страшно. Очень больно и очень страшно. Давайте обойдемся без этого. Мне нужно знать, где прячется ваш отряд. 

 Штерна была «разведчицей» партизанского отряда. В кавычках, потому что вся её разведческая деятельность заключалась в том, что она прокрадывалась к деревне, узнавала есть ли там немцы и просила еду. Отряд мало воевал с немцами, просто потому, что там было всего шестеро мужчин, из которых двое были больными стариками. Остальной личный состав отряда составляли женщины и дети. Всего около 30 человек, почти все евреи, кроме одной женщины с двумя детьми — семья офицера-коммуниста. Задачей командира было продвижение на Восток, попытаться пробраться через линию фронта. Только где она сейчас, эта линия?

Угрозы не помогли, офицер позвал двух литовцев…

Добиться от Штерны чего-либо не смогли и после пыток. Её измученое тело, кровоточащее из всех ран, не способное уже даже стонать,  бросили в сарай. Расстреливать, не смотря на угрозы Шнайдера не стали. Не из милосердия, разумеется. Тоже из прагматических соображений. Офицер надеялся, распустив слухи о том, что разведчице сохранили жизнь за предательство, вынудить отряд сорваться с места и выйти из леса, так что их легче будет поймать. Он не ошибся, даже вычислил,где примерно будет проходить путь беглецов. Никто из отряда не спасся, убили всех, оставшихся в живых после боя, добивали прикладами, не желая расходовать патроны. Штерна в это время была уже по дороге в лагерь.
1948
После освобождения лагеря американцами, Штерна оказалась в Польше. Поиски оставшихся в живых родственников привели её в Кельце, маленький провинциальный городок, в котором до войны жила её тётя со стороны отца. Тётю найти не удалось, но она осталась в Кельце, потому что здесь стали собираться евреи, пережившие концлагеря, люди с похожей на её судьбой. Но покоя они здесь не нашли, случился погром. В очередной раз был возведён кровавый навет и поляки с криками «завершим то, что не закончил Гитлер» пошли убивать евреев. Те, кто пережил этот погром засобирались в Палестину, которая, как им казалось, осталась единственным местом на Земле, где еще не убивают детей Израиля. По прибытии, Штерна почти сразу попала в психиатрическую лечебницу. Её мучали кошмары, она не хотела ни с кем общаться. Замкнутая и нелюдимая она сутками могла лежать в постели, не разговаривая с персоналом, не принимая пищу и лекарства. Врачи и медсестры всё понимали и старались не давить на неё. У Штерны обнаружилась высокая свертываемость крови и повышенное давление,  но она не хотела принимать лекарств, потому что на упаковке стояла надпись «Байер АГ». Её гоняли на работу в эту фармацевтическую фирму из лагеря. Врачи и это понимали, старались найти замену таблеткам. Прошел год, наступил 1948. Постепенно состояние улучшалось, Штерну уже собирались выписывать из лечебницы. Однажды перед самой выпиской к ней пришел посетитель. Врач допустил его, но попросил быть предельно осторожным.

  — Здравствуйте госпожа Гурвиц, — посетитель обратился на идиш, — меня зовут Йонатан Леви, я адвокат из Америки, работаю на американское правительство. 

На лице Штерны изобразилось удивление. Адвокат продолжал.

  — Вы, наверное слышали, что сейчас в Германии судят нацистских преступников, среди прочих и некоего Шнайдера, который служил в СД и дослужился до звания подполковника к концу войны. К нам попали документы, из которых видно, что Вы пострадали от него. Нам бы хотелось, чтобы Вы дали показания. В письменном виде и, если это возможно, то и присутствовали на суде. 

Госпожа Гурвиц согласилась без уговоров, но ни снять её показаний, ни тем более вывезти её в Германию для выступления на суде не получилось. В ту же ночь с ней случился приступ и она сначала была сильно перевозбуждена, а потом вошла в какой-то ступор, так что ни о каком общении с ней в ближайшее время даже помыслить было нельзя. Суд прошел без неё. Шнайдера приговорили к смертной казни, не смотря на все старания адвоката. Но это был не конец. После ходатайства защиты расстрел заменили пожизненным заключением. Офицер СД, лично виновный в смертях тысяч людей остался жить.
1961
Состарившийся, но всё ещё бодрый Отто Шнайдер сидел напротив Штерны Гурвиц, которая выглядела его ровесницей, хотя была его младше лет на пятнадцать. Два года назад его выпустили из тюрьмы по прошению, направленному американским властям бургомистром его родного города. Поддержали это гуманное дело министр юстиции ФРГ и несколько видных юристов и политиков. Бывшая жертва крепкого профессионала и знатока юриспруденции, а ныне скромная работница городского архива, узнала об этом из газет. Два года ей понадобилось на то, чтобы подготовить свою поездку в Германию. И вот теперь она здесь, напротив неё сидит палач тысяч людей, среди которых она сама и близкие ей люди. В руках у неё старенький Вальтер, выпущеный во время войны, воронение изрядно потерлось, но он смазан, заряжен и готов к выстрелу.

  — Вы хотите мести. — Шнайдер говорил очень спокойно, будто ведет светскую беседу или философскую дискуссию. — Я Вас понимаю, хотя это противоречит всему, во что я верю. — В глазах его визави отразилась  усмешка, но он продолжал тем же тоном — Да-да, не смейтесь. Я всегда был прагматиком и только прагматиком. Я даже не был нацистом, никогда не верил в идиотские теории фюрера. Но я разумный человек и профессионал. Я делал карьеру и исполнял свою работу наилучшим образом. И если бы каждый поступал так же, не было бы ни этих пыток, ни даже самой войны. Скажите, почему тогда Вы отказались сотрудничать? Их всё равно убили. Вы просто вынудили меня сделать то, что я сделал. — Голос его впервые за время разговора стал выражать волнение, но это был не страх, это была злость. — Вы, проклятые идеалисты, Вы сами сделаны из одного теста с Гитлером. Какая разница в конце концов, он был готов убивать других ради идеала, вы готовы убивать себя ради него же. 

 Он прервался, взял графин со стола и налил себе воды. Отхлебнул и продолжил:

  — Я всего и всегда добивался своим трудом. Я не дворянин, не богач. Моя фамилия не имеет приставки «фон». Быть Шнайдером, Мюллером или Фишером в Германии всё равно, что называться Имярек. Счастье ещё, что меня не назвали Гансом. Мой дед был сапожником, отец выбился в люди, стал почтовым чиновником, я закончил университет и работал в полиции. Не моя вина, что наци победили на выборах, я голосовал за католический Центр. Когда канцлером стал Гитлер мне пришлось вступить в НСДАП, просто потому что надо было работать в этлй стране или эмигрировать. Это вам, евреям всё равно где жить, но я то немец! Я немец, понимаете? Я хотел жить в Германии.

 Штерна напряглась, чтобы ответить. Шрам на её лице побагровел, глаза налились кровью. Артерия на левом виске пульсировала так, что это было заметно со стороны.

  — Ты хотел жить в Германии, а они просто хотели жить.

  — Да, они хотели жить. И я хотел жить. Представьте себе, что было бы со мной, если бы я отказался выполнять приказ? Я бы оказался на их месте. — Шнайдер снова налил себе воды и выпил залпом — Вы наверняка мните себя орудием справедливости. Снова идеал, как же я ненавижу вас, идеалистов. Всех, наци, евреев, христиан, всех. Нельзя приносить людей в жертву абстстракциям. Вы хотели чтобы меня расстреляли, да? Ну или по крайней мере, чтобы я сдох в тюрьме. Я отсидел в тюрьме 10 лет. Да, это был не концлагерь, но это 10 лет жизни. С точки зрения разума нет никаких причин держать меня в застенках дольше. Я не опасен ни для кого. Я уже стар, я никому не смогу причинить вреда. Я могу еще приносить пользу. В стране нехватает юристов, я могу преподавать в университете, я был один из лучших. Но Вы, Вы хотите просто мести ради мести. — он решительно отмахнулся, словно отгоняя гигантскую птицу, летящую у него перед глазами, — Месть ради справедоивости это и есть месть ради мести.

  — Пора заканчивать, — тихо сказала она, — отвернитесь, я не хочу Вас видеть, когда это произойдёт. В отличии от Вас я ещё никого не убивала.

  — Вы так спокойно говорите об этом? И так же спокойно спустите курок? 

  — Нет, спокойно у меня не получится,  но я всё равно Вас убью.

 Он встал, медленно развернулся и тихо заплакал. Она встала, сжала в руках пистолет. Она пошатывалась, стала кружиться голова. Он вздрагивал от всхлипываний. Она взвела курок и упала, переворачивая стул. Он резко обернулся. Штерна лежала на полу. Её лицо перекосилось, падая, она ещё и ударилась головой о стол, из носа текла струйка крови. Он осторожно подошел к ней, отбросил ногой пистолет, выпавший у неё из рук. Убедившись, что она не двигается, подошёл к пистолету, снял его с взвода и спрятал в буфет. Затем вернулся к лежащему телу и проверил пульс. Сердце Штерны не работало. Приехавшая скорая констатировала её смерть. Вскрытие показало, что она умерла от инсульта. Месяц спустя, говоря с интервьюером, Шнайдер заявил, что госпожа Гурвиц прибыла в Германию для того, чтобы объявить ему, что все старые счеты закрыты, что начинается новая гуманная эпоха и начинать её нужно с прощения и примирения. 

Отто Шнайдер умер в своей постели от болезни Альцгеймера в 2001 году. 

....

При копировании текстов ссылаться на www.qasob.blogspot.com. При публикации рассказов с коммерческой целью связаться с автором. www.facebook.com/roshel.qasob

ФАШИСТКАЯ РОЖА

Фашистсткая рожа

Оставьте комментарий

07.12.2016 от Roshel Qasob

Стрижова поставили лицом к стене рядом с обшарпаной дверью. Открыли дверь и велели зайти. В кабинете стоял письменный стол, на котором давно слезла полировка и два стула, на одном, со спинкой, сидел следователь, другой, без спинки, хотя она там явно когда-то была, стоял напротив. Конвоир вышел и встал за дверью. Следователь, молодой лейтенант с мужественным лицом, чем-то похожий на актера Крючкова, приказал Стрижову сесть. На столе перед лейтенантом лежала открытая папка с фотографией вошедшего.
— Тааак. — протянул особист — Гражданин Блюм, Николай Антонович.
— Моя фамилия Стрижов, — возразил подследственный.
— По отцу Вы Блюм.
— Да, но я не ношу фамилию отца.
— Это не важно. — Отмахнулся лейтенант и переложив лист в папке на другу сторону продолжил — Что же Вы гражданин Стрижов-Блюм так подвели товарища Калинина?
Николай понял намёк. В начале войны его, как немца с его русской матерью выслали из Краснодара, где они жили. Об университете, в котором он учился, пришлось забыть. Пришлось устраиваться работать. Два курса исторического не давали возможности работать по специальности, да и кто бы взял ссыльного в школу? На оборонные предприятия тоже не пустили. Коля пошёл работать грузчиком на вокзале. И писал письма с просьбой взять его на фронт. Сначала заявление в райвоенкомат. Ему отказали. потом отправил письмо в обком. Даже не ответили. Потом написал самому Всесоюзному Старосте. От Калинина пришел положительный ответ, может потому, что дела на фронте шли не слишком хорошо, стали брать в армию и тех, кого ещё вчера не подпустили бы к ней на пушечный выстрел. Стрижов попал в пехоту, куда же ещё. Ему повезло, он выжил во всех мясорубках, в которых ему пришлось побывать. Наблюдательность и выносливость, а главное, знание немецкого языка, привели молодого солдата в полковую разведку, в этом качестве он и дошёл до Венгрии, где и закончил войну в звании гвардии старшего сержанта, со скромным иконостасом орденов на груди. В августе сорок пятого его сняли с поезда, в котором он ехал из всё той же Венгрии на родину, при первой же остановке, даже не успев пересечь границу, и привели в этот казённый дом.
— Товарищ Калинин Вам поверил, простил Вам фашистское происхождение, дал возможность проявить себя, а что Вы?
— А что я? — подследственный искренне не понимал за что его взяли.
Лейтенант вытащил из папки желтоватый лист и стал читать вслух:
«Находясь в нетрезвом состоянии, старший сержант Стрижов вёл с нами антисоветские разговоры. В частности, на мой вопрос, как он думает, скоро ли теперь, когда мы победили фашизм, мы сможем построить коммунистическое общество, Стрижов ответил, что не знает когда. Вот только, добавил он, он думает, что пока мы не пришли к коммунизму, то не грех нам и у буржуев поучиться, а то у нас, создателей первого в мире социалистического государства разбитые дороги, по краям которой ковыль растет, а в капиталистической Венгрии все дороги в асфальте, а на обочинах растут яблони, и ни одна собака не рвет с них плоды, хотя заборов нет».
— Ну, было такое? — оторвался от бумаги следователь
Ешё бы не было. Коля моментально понял кто написал донос, Жорка Капылов, однополчанин, с которым воевали вместе больше года. Вроде даже дружили.
— Ну, рассказывайте, гражданин Блюм, — продолжал особист, — я думаю, Вам есть что мне рассказать.
Стрижов удивлённо посмотрел на него. Что ему было рассказывать? В доносе итак всё уже написано об этом разговоре.
— Ну, опровергайте. — Произнёс лейтенант. Коля молчал. Особист продолжил срываясь на крик — Не можешь опровергнуть, факт! Колись, гнида, когда тебя завербовали?
Николай понурил голову и продолжал молчать. А что собственно он мог сказать? Разве что задать этому молокососу, не нюхавшему пороха тот же вопрос, что задал Копылову? Почему в советской стране, где всё для человека, страшно посадить яблоню у дороги, потому что ясно что все яблоки оборвут голодные соседи? И почему мы так и не удосужились построить дорог, по которым можно ездить на чём-либо кроме танков? И почему всё это есть в буржуазной Венгрии, где живут одни фашисты, которые только о себе и думают? А лейтенант только усилил крик, срываясь на фальцет:
— Молчишь, гад! Фашистская рожа! Сволочь! Распустились!
Следователь внезапно вскочил, обогнул стол и начал бить подследственного. Тот всё молчал. Даже когда упал на пол и стал получать удары сапогом в живот и по голове, всё равно молчал. Уже теряя сознание, он услышал, как в дверь кто-то вошел и позвал лейтенанта:
— Бойко, заканчивай с этим, товарищ майор вызывает.
Стрижов так и не признался в шпионаже и никого не назвал соучастником. За клевету и распространение заведомо ложных сведений, порочащих советский строй ему дали 12 лет лагерей. Сидел он в Мордовии, когда освободился, ехать было некуда. Мать умерла, не так и не дождавшись его три года назад, соседи известили, чтобы он не расчитывал на жилплощадь в коммуналке. Он заехал на её могилу в Алма-Ату, а потом пошел на вокзал и сел на первый же попавшийся поезд. Тот привёз его в узбекскую Гаву, где он и поселился.

***
Учительница вошла в класс, поприветствовала детей и сказала:
— Ребята, сегодня, к тридцать пятой годовщине победы в Великой Отечественной Войне перед вами выступит ветеран, героически сражавшийся за нашу с вами жизнь и свободу. Его зовут Петр Богданович Бойко, обращаться к нему надо или по имени-отчеству или товарищ полковник. Не буду скрывать, это дедушка вашего одноклассника, Саши. Пётр Богданович раскажет вам о фашизме, о том как мы его победили, о том как нужно быть настоящим патриотом своей страны и настоящим пионером, готовым всегда защищать завоевания социализма.
Татьяна Ивановна замолчала, словно ожидая аплодисментов, но дети были недогадливыми, а потому просто уставились на ветерана, стоявшего рядом с их классным руководителем. Он стоял перед ними, высокий, статный мужчина, с серьезным лицом, в офицерской шинели с полковничьими погонами, в папахе, закрывавшей портрет Ленина, что висел над доской, так что осталась видна только лысина вождя, да лозунг над ним «Учиться, учиться и учиться. В.И.Ленин». Учительница отправилась на заднюю парту, а полковник, после короткого «здравствуйте дети», не сняв ни папахи, ни шинели, уселся на её место.
— Сегодня мы будем говорить о фашизме. — начал Пётр Богданович — Это отрицательное явление появилось где? Нет не у немцев. Правильно мальчик в Италии.
Мальчик давший правильный ответ был отличником, много читал, а потому сделал вид, что ничего ничего особенного в похвале не было, хотя внутренне был очень доволен ею. А полковник продолжал:
— Были в Италии два брата по фамилии Фашио, вот они то и основали фашизм, а уже потом их идеологию подхватил Муссолини, фюрер итальянских фашистов.
Отличник зашептался с соседом по парте. Только в этом году учителя перестали обращать внимание на то, кто с кем сидит и пацаны стали садиться с пацанами, а девочки с девочками. Отличник дружил с троечником, вот и уселись вместе. Сейчас мальчишки шепотом обсуждали слово «фашизм», потому что отличник точно помнил, что в «Большом Энциклопедическом Словаре» говорилось по-другому. Троечник тоже читал, он был начитанным троечником, которому просто было лень читать неинтересные учебники. Учительница цыкнула и мальчики тут же уставились в кляксы на парте. Пётр Богданович строго взглянул на болтунов и они вжали головы в плечи. В классе воцарилась такая тишина, что было слышно как посвистывают бронхи Татьяны Ивановны, она была астматичкой. Полковник продолжил:
— Затем в Германии появился собственный фюрер, Адольф Гитлер, чья настоящая фамилия была Шикельгрубер. Он основал собственную фашистскую партию и назвал её Национал-Социалистской. Не социалистической, а именно социалистской, потому что социализма он хотел только для своей нации, — Пётр Богданович сделал жест рукой, будто хотел сказать «ну коне-ечно!», но вместо этого повторил те же слова таким тоном — только для своей нации. А другие нации, дети, Гитлер хотел уничтожить, а потому строил для других наций концлагеря. Правда своих немцев он тоже сажал в концлагеря, но только коммунистов. Почему? Потому что коммунисты были настоящими социалистами, а не национал.
Троечник с отличником снова переглянулись, правда не стали шептаться. Но и их взгляды не остались без внимания. Полковник привстал, хмыкнул и после этого лекция прошла не только в тишине, но и при полной неподвижности детей.
— Конечно, детки, в Германии фашизм появился неслучайно, немцы народ националистический. Ещё со времен Александра Невского они вынашивали планы завоевания нашей Родины. Поэтому даже сегодня мы должны быть бдительными и всегда быть готовыми защищать нашу страну даже ценой собственной жизни.
После окончания лекции наступило время вопросов. Правда был задан один-единственный вопрос, Оксана, отличница и староста класса попросила ветерана рассказать о его собственных подвигах. Тот нахмурил брови и сказал:
— Я служил в контрразведке, ловил немецких шпионов. Как вы знаете, работа разведки и контрразведки обычно является засекреченой. Не наступило ещё время, когда обо всём можно рассказать.
— Но много фашистов Вы поймали? — вставила Оксана.
— Много, — улыбнулся ветеран, — как ты знаешь, войну мы выиграли.
На этом лекция закончилась. Саша Бойко сиял, гордый своим геройским дедом. Пётр Богданович с Татьяной Ивановной вышли в корридор, где полковник посетовал на двух мальчишек, недостаточно внимательно слушавших его рассказ. Учительница пообещала их проработать:
— Я поговорю с родителями. У одного дед с войны не вернулся, а у другого вообще сидел, вот и некому выходит кроме Вас им про войну рассказать.
Потом тепло попрощалась с ветераном.
Вечером, дома у троечника, Лёши Трубачёва он со своим другом-отличником Олегом Крутых обсуждали услышанное в школе за чаем с пирожками, которые напекла Лёшина бабушка.
— Слушай, он хоть и полковник, но точно двоечником был в школе, — сказал троечник.
— Лох ты, Лёха, в его время в школе про фашизм не учили, это ж до войны было. Но что есть то есть, — деловито заметил Олег, — полкан двоечник.
— Почему полкан, что ты его собачьей кличкой называешь?
— Эх ты, это в армии так полковников называют. Хотя дед нашего Сашки не из армейских.
— Как не из армейских? Он же ветеран, — встрепенулся Лёшка.
— Форму не видел? Гэбэшник он. Да и сам говорил, что в контрразведке служил, а это КГБ.
— Кто служил в контрразведке, о чём вы тут? — это вмешался в разговор дед Лёши, вошедший на кухню.
— Ветеран к нам сеголня приходил, дед Сашки Бойко, про фашизм рассказывал.
— Бойко говоришь… — протянул деда Коля.
Николай Стрижов был не родным дедом Лёши. Приехав в Гаву он сначала мыкался на железнодорожной станции, потому что прописки, а значит и работы ему не хотели давать. Поэтому он занялся знакомой работой грузчика, получая наличными без ведомостей. Потом, когда на со станции погнали, пошёл в мардикоры, то есть в подёнщики. Кому дом строить, кому яму выкопать. Потом завербовался в старательскую артель, золото добывать в горах. Там он и познакомился с Катей, молодой вдовой, воспитывавшей сына, который потом стал отцом Лёшки. Вернулись в Гаву уже втроём и не без денег. Деньжат хватило, чтобы купить дом-развалюху, зато с большим двором на месте бывшего колхоза, недавно включенного в городскую черту. А уж перестроить, сделать из развалюхи большой крепкий дом, окруженный мастерской, сараем и кладовыми, Николай смог сам за три года. Вырос приёмный сын Вася, женился, родил двоих детей, старшим из которых и был этот оболтус Лёшка. Хороший парень, светлая голова, да вот беда, учил только то, что ему нравилось. И надо же такому случиться, что столько лет он прожил в одном городе с человеком, сломавшим ему жизнь, и не слышать о нём, а тут вот игра судьбы, их внуки учатся в одном классе.
— Этого Бойко не Петром случайно зовут? — осведомился деда Коля.
— Да, Петром Богдановичем.
— Угу. Небось Родину любить учил?

***

Институт позади, Олежка стал хирургом. Недаром он был отличником, доктор из него получился тоже отличный. Аспирантуру заканчивал в Москве, помог туда поступить отцовский брат. Там же в Москве Олег и остался работать, считался очень перспективным специалистом. Родители ещё жили в Гаве, но он делал всё, чтобы вытащить их оттуда. Ещё не женился, всё некогда было. У него вообще оставалось мало времени на какой-либо общение. Единственный друг, ещё со школьной скамьи был Лёшка Трубачёв, благо, он тоже жил уже в Москве, правда родителей ему перетащить было труднее, историкам после развала Союза в НИИ почти ничего не платили, хотя его первая монография наделала много шума в профессиональных кругах. Поэтому Лёха очень обрадовался, когда ему предложили грант на исследование и полугодовую работу Германии. Заработанных денег должно было хватить на квартиру в ближнем Подмосковье. Но тут у него заболел дед. Нужна была операция.
— Лёха ты лох, — возмущался Олег, — ты реально лох! Такой случай тебе предоставится ещё раз нескоро. Короче, берешь деда, везешь ко мне в больницу, я ему делаю операцию и пригляжу за ним. Родаки твои пока у тебя могут пожить, тоже приглядят за дед-Колей. Ну или матушка приглядят, а пахан пусть в Гаве остаётся с бабой Катей. Ну или наоборот. А ты возвращаешься, покупаешь хату и все в шоколаде. Ну реально же, нормальный расклад.
Родители тоже настаивали на таком варианте, а уж тем более сам дед . — В конце концов, -говорил старик, — может для того я тебя и учил немецкому с детства, чтобы ты поработал в университете в Германии.
Общими усилиями уговорили молодого учёного отправиться заграницу.
В аэропорту Шереметьево-2 к стойке регистрации на рейс в Берлин было не протолкнуться, но порой судьба улыбается людям саркастической улыбкой. Рядом с Алексеем в очереди встал Александр Бойко, его бывший одноклассник, с которым он не виделся после школы. Саша катил на коляске своего деда, у которого отнялись ноги, но в остальном он держался бодрячком. Дед и внук Бойко были одеты по послелней моде в шикарные, но не кричащие костюмы. У Саши всегда был вкус к хорошей одежде, правда Леша не знал, что у Петра Богдановича тоже.
— Лёшка! Сколько лет! Тоже в Берлин?
— Да, вот как-то. А ты с дедом по местам его боевой славы?
— Скажешь, — хохотнул Александр, — дед в Венгрии войну закончил. Я в Германии уже год живу, у меня там бизнес. Теперь вот деда везу. Родители продадут дом, тоже заберу. Сам понимаешь, уход, медицина. Цивилизованная страна, брат, это тебе не совок. А ты какими судьбами?
— Пригласили поработать на полгода.
— О, здорово. Ну, ты с намерением остаться?
— Нет, что ты. Я русский, я в Германии не смогу жить. Поработать да, а так, чтобы на постоянно, не выдержу.
— Совок ты, а не русский, — расхохотался Саша.
— Русский, — пробормотал чуть слышно Пётр Богданович, — знаю я таких русских. Дед то немец, фашистская рожа.
Лёша не расслышал, он протянул билет девушке на стойку и поставил чемодан на весы.

........

При копировании текстов ссылаться на www.qasob.blogspot.com. При публикации рассказов с коммерческой целью связаться с автором. www.facebook.com/roshel.qasob